Золотые руки отца

До войны мой отец Григорий Федосович Знак был кузнецом в деревне Нежевка Червенского района. На войне фронт и тыл - понятия неразделимые, друг от друга они существовать не могут. Узнав как-то о довоенной профессии отца, командование сняло его с передовой и отправило в нестроевое подразделение. Кузнец и в условиях фронта оказался нужным ничуть не меньше, чем в рядах наступающих бойцов. Золотые руки отца чинили оружие и боевую технику, делали, оковывали и ремонтировали телеги, сани, подковывали коней, обивали железом деревянные ящики для снарядов, паяли, клепали продырявленные в боях котлы, ведра, кастрюли, выковывали ножи, топоры и прочую необходимую утварь. А еще вместе со всеми отец, конечно же, ходил в наряды и караулы, выполнял самые разнообразные разовые поручения командования. Мало ли что делает солдат на войне!..

Со своим подразделением отец дошел до окраины Берлина.

Солдаты из других подразделений уже потихоньку покидали расположение частей, забрасывали на плечи полупустые вещмешки и сломя голову бежали к железной дороге, где формировались эшелоны на восток. Теперь я догадываюсь, почему фамилия отца не прозвучала в списках первых отъезжающих. Уж очень он был обязательным, исполнительным, скромным и надежным человеком. Для него было припасено еще одно, почти что боевое, задание. Вместе со своими однополчанами ему поручили гнать в нашу республику реквизированное в Германии огромное стадо племенных коров.

Каким-то образом папа сумел сообщить нам, что он уже в Минске, что пробудет здесь несколько дней, а то и недель. Конечно же, мама, собрав все самое лучшее, что только можно было придумать по тем голодным временам, пешком отправилась в сторону Минска, а это - ни много ни мало - шестьдесят километров! И нашла, непонятно как, своего любимого мужа в Красном Урочище. Прощаясь, командир то ли по щедрости души, то ли ради проверки на честность спросил моих родителей: “А не хотели бы вы взять себе одну такую вот корову?” Отец, за которым всегда было решающее слово, категорически отверг предложение. Хотя корова нам в то голодное время ох как была нужна!

…Я помню деревенскую кузницу отца напротив нашего скромного домика. До коллективизации это была его личная кузница, с которой он одним из первых и вступил в колхоз “Новый мир”. Небольшое рубленое зданьице, горн с дышащими со свистом мехами, куча древесного угля, прикрытого брезентом, наковальня на толстенной колоде, разнообразные инструменты, висящие на вбитых в стены гвоздях и крючьях.

Я садился на низенькую широковатую колодочку напротив горна, любовался летящими из сопла искрами, раскаленным иссиня-красным металлом. Длинными кузнечными клещами отец выхватывал из огня сверкающую заготовку, мгновенно переносил на наковальню и брал молоточек на длинной рукоятке. Рядом уже стоял наготове молотобоец с увесистой кувалдой. По звуку отцовского молоточка помощник то изо всех сил, то совсем слабенько бил по заготовке. Куй железо, пока горячо! Папа приподнимал молоточек, и молотобоец понимал: его миссия окончена. В руках у кузнеца был уже другой молот - по-увесистее. Последние решающие штрихи он делал им только сам: “молотил” изо всех сил по остывающей заготовке. Пот градом катился по его разгоряченному лицу, капал с густых бровей на брезентовый передник, на наковальню. Отец поворачивал кусок металла то одной, то другой стороной, пока не вырисовывались очертания щеколды, лемеха плуга, зуба для бороны, лезвия лопаты, серпа, запорного крючка, топора, секача, ухвата или другой добротной вещицы.

В уборочную страду все кипело и бурлило в маленькой кузнице. Женщины несли свои ржавые, а то и вовсе изношенные серпы, которые папе приходилось наваривать сталью и филигранно насекать на них зубчики острым зубилом, и закаливать, и точить, и насаживать на рукоятки, которые он тоже выстругивал вручную из дерева. Ведь специальных инструментов после войны не было, их тоже надо было мастерить самому. Делал отец и вилы, и косы, и бороны, ремонтировал жатки, сеялки, молотилки. И самое обидное - практически задаром, потому что трудодни, которые добросовестно начислял бригадир, колхоз ничем отоварить не мог, так как почти все добытое крестьянами сдавалось государству.

В деревне, да и в окрестных селениях, нет, пожалуй, подворья, где и сегодня не служили бы хозяевам верой и правдой железные “произведения”, сработанные отцовскими руками. И делал он все односельчанам абсолютно безвозмездно. Особенно вдовушкам, у которых детишек полно и платить было просто нечем. А жить-то надо было всем. Потому и сочувствовали друг другу, и помогали, и все горести делили поровну.

Непревзойденным импровизатором был мой папа не только в кузнечном, но и в любом другом деле. Дом, который здравствует и поныне, окна и двери к нему, печь, грубку смастерил он сам. Сараи и сарайчики, различные пристройки, банька, погреб, колодец, ворота с калиткой, ажурные лавки в доме, платяной шкаф и настенные шкафчики для посуды, этажерки, столы, табуретки - тоже его детища. Служат они и сегодня.

До сих пор мы, его наследники, любуемся верстаком, стоящим под “поветкой”. За этим агрегатом папа кропотливо выстругивал доски для обшивки домика и массивных ворот, подгонял клепки для ушатов, кадок, бочек, маслобоек, выпиливал бруски для граблей, вытачивал рукоятки для вил и лопат. Его руками делались здесь ульи для пчел, корпусные и магазинные рамки, кормушки. Даже дымарь он не счел нужным покупать в магазине, а сделал из жести сам. Не говоря уже о таких мелких, но нужных приспособлениях, как специальные ножи, овальные скребки для вскрытия запечатанных сот, различные стамески, решетки для летков, защитные сетки, цедилки для меда… И все это во внеурочное время - дисциплина в то время в колхозе была, прямо скажем, железная. Все эти отцовские принадлежности держит сегодня на “боевом вооружении” нынешний последователь его традиций - средний сын Володя.

Пчелы были любимым хобби, гордостью отца и великолепным подспорьем для семьи. Привязанность к ним папа воспитал и у меня, и у старших сыновей, и у мамы. Потому и было у нас много пчелиных семей, и роились они исправно, и меду хватало не только для собственного потребления, но и для соседей, родни, сдавали его и в магазины Червенского сельпо. Торговать им на базаре никто из нас не умел…

А еще помнится, каксразуже после возвращения с войны отец в свободное от колхозных забот время наладил литейное производство. Из моторов подбитых немецких танков, старой продырявленной утвари, случайных кусков алюминия по придуманной однажды технологии отец в сделанную им же опоку набивал промытый сто раз и просеянный через мельчайшее сито речной песок, увлажнял его для пластичности, утрамбовывал вокруг шаблонного образца, делал окно для расплавленного металла, а затем заливал в готовую форму кипящий алюминий. Приподняв осторожненько верхнюю часть опоки, он торжественно вынимал необычно легкие по сравнению с чугунными алюминиевые горшки, миски, ложки, вилки. Они почти не нуждались в дополнительной обработке.

Однажды летом в жаркий полдень зашел к нам во двор старенький дедок из деревни Пятилетка Смолевичского района. Десять с гаком километров отмерил старик, неся в холщовой сумочке за спиной завернутый в тряпицу топор. Отковал его еще до войны не кто иной, как мой отец. Но время не пощадило нужную в хозяйстве вещь. До самого обуха работящий крестьянин сбил свое давнее приобретение и пришел с просьбой что-нибудь исправить: то ли наварить, то ли оттянуть лезвие. В таких просьбах папа никогда не отказывал людям, тем более вот таким немощным, к тому же пришедшим издалека.

В условленную субботу старик приехал уже с внуком, на телеге. Папа вынес ему из-под “поветки” два почти одинаковых топора: один его, а другой - совсем новый, мол, выбирай. Дед сразу узнал свой преображенный топор, завернул его в чистое льняное полотенце и даже слегка прослезился от радости. Заплатив какие-то незначительные деньги, он побежал к своему возку, достал из сена солидный кусок сала, самогонку, свежие огурцы, зеленый лук, хлеб и устроил у нас во дворе настоящую вечеринку. Растроганный отец уже бесплатно подарил ему еще один топор. Надо же чем-то отблагодарить такого щедрого человека…

Не помню случая, чтобы папа когда-нибудь по-настоящему отдыхал. Мы ложились спать, а он все еще что-нибудь тихонько мастерил в передней комнате. Просыпаемся утром - он давно уже строгает бруски, сбивает пчелиные рамки, натягивает на них проволоку, приклеивает искусственную вощину, а иногда даже что-то мурлычет себе под нос. Петь он, кажется, никогда серьезно не пытался, а вот гармонь у него в юности была, и даже на вечеринках он играл для молодежи. Просто непостижимо: папа и гармонь! Уж очень неподходящими для такого тонкого дела казались мне его узловатые, шершавые пальцы.

Никто из нас, троих сыновей, не сможет сказать, что папа с воспитательной целью ударил его по мягкому месту или хотя бы взял ремень для острастки. Это был настолько святой и непререкаемый для всех нас авторитет, что не послушаться его или, не дай бог, заперечить никто в семье даже не помышлял. Мы ведь хорошо понимали, что руководство колхоза, все приезжие гости неспроста звали его только Григорием Федосовичем, односельчане почтительно величали по-деревенски, но очень учтиво - дзядзька Рыгор. Он никогда ни с кем попусту не ругался, не конфликтовал, не отказывал людям ни в какой помощи. А делать папа мог, кажется, все без исключения. Такие вот были у него неимоверно способные руки…

Где-то в классе девятом я попросил папу научить меня связывать уголки в рамках для фотографий. Папа прервал свою работу, достал все необходимые инструменты, рассказал, что и как нужно делать и в какой последовательности. Опустил мне на плечо свою увесистую шершавую руку и вышел во двор перекурить.

Рамочка у меня получилась далеко “не фонтан”, но я все-таки поместил в нее желанную фотографию, которая долго висела в спальной комнате.

А потом с Божьей помощью жизнь подарила мне совсем иную судьбу. Я стал журналистом, юристом, подполковником внутренней службы. Без папы я никогда бы этого, конечно, не достиг. Теперь же, если нужно что-то смастерить дома или на даче, - не сомневайтесь: сделаю все, за что ни возьмусь. У Пети с Володей руки тоже растут откуда надо. Гены? Несомненно! Отец наш был человеком довольно строгих правил. По-своему он, без сомнения, нас крепко любил, уважал наше мнение, не отдавая ни в чем предпочтения ни одному из сыновей.

Не проявлял никаких “сантиментов” отец и к своей жене, хотя берег и холил ее до самой последней минуты. Можно похвастать, что никто из нас троих не злоупотребляет спиртным и не курит. Был важен в этом, конечно же, пример отца. Когда-то он курил, как теперь говорят, “по-черному”. И самосад в огороде выращивал, и сушил его на чердаке, и резал на сделанной собственными руками машинке, задыхаясь от ядовитой пыли. Все село ходило к нему за этим “диким угощением”. Но однажды папа пришел из кузницы и сказал маме: “Все, Шура, я больше курить не буду!”. Отдал кому-то табакерку, а весь свой запас самосада раздарил желающим. Никто ни дома, ни в деревне не мог поверить, что такой подвиг для заядлого курильщика возможен. Но мы с того момента никогда не видели его с цигаркой во рту.

Когда не стало нашей любимой мамули, отец восемь лет жил в деревне один. Как и все приверженцы своего родового гнезда он не пожелал перебраться в город ни к одному из сыновей.

Его худощавые с сухими мозолями ладони никогда не знали отдыха. Даже в последние годы жизни, когда уже не стало мамы, он не хотел оставаться бесполезным. Мы заготавливали в лесу лещину, приносили связанные тюки домой, а уж он, позавтракав, распаривал ореховые прутья в натопленной печи, брал их на изгиб, отделял узкие полоски, очищал их от верхнего слоя коры и плел корзины, именуемые у нас просто “кошыками”. Какими же они были легкими, беленькими, удобными и красивыми! В них и яблоки с деревьев можно было собирать, и сливы, и картошку в поле, и огурцы, помидоры, лучок, морковку с грядок. А как здорово было насобирать в такую корзину грибов, завязать в постилку да забросить за спину, чтобы руки не вырывались из суставов от тяжести! Эти корзины долго еще висели и лежали на чердаке нашего дома, а затем разошлись по самым близким родственникам в качестве сувениров.

Зимой папа приводил в порядок старые ульи, обжигал их паяльной лампой, топил воск, отливал свечи, мастерил грабли. Пока была жива мама, он практически не готовил. А потом и это искусство постиг очень быстро. Особенно вкусными получались у него блины да еще с ароматной глазуньей на деревенском сале. И борщи, и супы, и каши папа готовил всегда так, что пальчики оближешь, мы тоже всему этому у него научились.

Господи! Какие же все-таки у нашего отца были руки! За всю свою немалую жизнь на них не осталось, наверное, ни одного живого миллиметра кожи. В какой-то переделке он порвал сухожилия на пальцах правой руки, которые так и не распрямились до самой смерти…

Теперь мы просто радуемся нечастым встречам на отцовской усадьбе, куда стремимся душою каждый миг, каждую минуту. Все здесь дорого и мило, пахнет не только нынешней ухоженностью, которую сумели создать сын Володя и его жена Зоя, но и плодами отцовских беспокойных и заботливых рук. Мы навек останемся в неоплатном долгу перед отцом.